После миссии в южной Америке Илья был сам не свой.
Он практически поселился в лаборатории, работал допоздна, обедал отдельно, а когда Наполеон хотел с ним поговорить, сворачивал разговор как можно скорее, и уходил, сославшись на неотложные дела. Курякину явно было неуютно в обществе Соло, и он всеми силами пытался оградиться.
Приехали.
Наполеон думал, как бы чувствовал себя на месте Ильи он сам. Они напарники, они друзья, они любовники, и своими руками причинять боль тому, кто тебе дорог было… тяжело. Даже болезненно.
Неудивительно, что напарник переживал.
Однако время шло, а Илья не спешил приходить в норму. Наоборот, он стал еще более замкнутым, а его извечные подколки перестали походить на дружеские, и стали жалить по-настоящему.
Наполеон волновался. Он не хотел бы, чтобы Илья отвернулся, из-за того, что сделал. Нет, даже не так, из-за того, что себе вообразил!
Ситуацию надо было исправлять, и срочно. Соло перебирал в уме пути решения проблемы, и в конце пришел к тому, который выглядел наиболее эффективным. Он скривил губы, этот вариант ему самому не особо нравился, но моральное состояние Ильи и его отношение дороже. Сохранить рабочие отношения это одно. Сохранить рабочие отношения, в которые вплетены личные отношения это совсем другое. Как минное поле, как тонкий лед, под которым бездна. Неверный шаг и катастрофа.
И Наполеон практически слышал треск ломающихся льдин.
Это было после миссии в Австрии, очередные сорванные планы мерзких ТРАШ, очередная сломанная машина судного дня. Ничего особенного, не стоит благодарности. Они попрощались и разошлись по квартирам, но Наполеон не стал оставаться дома, а сразу же направился в гости к своему напарнику. Перед тем, как постучать, он глубоко вздохнул, собираясь с силами.
Его ждет Аустерлиц или Ватерлоо.
Курякин, ожидаемо был не рад, однако впустил напарника в квартиру и сел за стол, спиной к Наполеону, показывая всем своим видом, что он занят.
-Я пришел с тобой поговорить, – с напускной беззаботностью начал Наполеон, прислонившись спиной к двери.
-Не сейчас, я занят отчетом, – сказал Илья, не оборачиваясь – давай в другой раз.
-А когда будет другой раз? Каждый раз, когда я оказываюсь в поле твоего зрения, ты тут же убегаешь. Скажи, я стал тебе неприятен?
Илья закаменел за столом, и, похоже, усиленно делал вид, что он предмет мебели. Свет от настольной лампы расцвечивал его шевелюру живописными бликами, Наполеон позволил себе полюбоваться мгновение, прежде чем возобновил атаку.
-Ну же, скажи! Я тебе чем-то неприятен?
-Нет, – наконец выдавил Курякин.
-Забавно, потому, что я вижу обратное. Давай так: ты докажешь это. Поцелуй меня и все. Я уйду, и ты сможешь дальше заниматься своим отчетом.
Илья повернулся к нему, вздохнул, и потер глаза под очками. Он действительно выглядел усталым.
-Ну же, Ijusha, один поцелуй, и я уйду, – обворожительно улыбнулся Соло и приглашающе развел руки.
Смерив Наполеона тяжелым взглядом, Илья подошел. Соло испытующе поднял брови, и напарник подошел еще на шаг ближе, теперь они были на подходящей дистанции для поцелуя.
Не ожидавший подвоха Курякин не успел среагировать. Сначала сухо щелкнули наручники, сковывая руки за спиной, а в следующую секунду щеку обожгла звонкая пощечина.
-Какого?! Что ты себе позволяешь? – Илья дернулся, но Соло ловко прижал его к двери квартиры.
-После той миссии ты сам не свой. Ты словно ждешь, чтобы тебя наказали.
-И ты хочешь меня наказать? – ядовито прошипел Курякин. Он даже не стал уточнять какая миссия, не было смысла отпираться.
-Я не хочу, – честно признался Наполеон – но что-то надо делать с комплексом вины, который ты взрастил и нежно лелеешь. Сам ты, похоже, решил оставить все как есть, поэтому что-то делать придется мне.
-И что же ты решил делать? – взгляд Ильи был испепеляющим.
-Все просто: мой ремень, твоя спина. Ты искупишь свою вину, и между нами все станет как прежде. А так как вина есть исключительно в твоей голове, ты и скажи, сколько раз тебя ударить.
Илья молчал, рассматривая противоположную стену так пристально, как будто там был написан рецепт философского камня.
-Но если ты считаешь, что это тебе не нужно, я просто уберу…
-Восемнадцать, – прошептал Илья.
Соло вздохнул и отступил, вытягивая ремень из штанов. Он все же надеялся, что напарник откажется, но нет, это было бы слишком просто.
-Тогда я освобожу твои руки, чтобы ты снял рубашку.
Не поднимая головы, Илья разделся до пояса и опустил руки по швам. Он выглядел очень изящным: стройное тело, острые ключицы. Наполеон ощутил приступ жалости и нежности при виде опущенных плеч Ильи и его склоненной головы, покорного, готового принять наказание. Хотелось решить проблему более приятным путем, но нет.
Позже.
Соло раздраженно бросил наручники куда-то в угол – все равно больше не нужны – и зашел напарнику за спину.
-Считай, - он замахнулся для первого удара.
Наполеон не очень хорошо рассчитывал вероятности, но он мог рассчитать силу удара, чтобы не доставить Илье лишней боли. Это символическое искупление, а не экзекуция, поэтому он постарался бить аккуратнее.
Когда ремень в первый раз ударил по светлой коже, Илья дернулся.
-Один, – ровно сказал он.
Наполеон работал ремнем размеренно и ритмично. Раз, два, три, четыре… На пятом ударе он остановился и ласково провел рукой по спине, слегка успокаивая покрасневшую кожу. Илья вздрогнул, почувствовав прикосновение. Он, выглядел еще более паршиво, тяжело дышал, голова была опущена, а руки сжаты в кулаки и Наполеон вновь усомнился в своей затее.
-Мне прекратить?
-Nyet! Нет. Продолжай. Пожалуйста, – умоляюще выдохнул Илья, откидывая голову назад.
И Наполеон продолжил методично раскрашивать спину Ильи новыми ударами. Они жгучими поцелуями ложились на мягкую кожу, там, где полосы пересекались, расцветали красным, складываясь в причудливый узор. Илья выглядел воплощением мученика: к мокрому лбу прилипли светлые пряди, на лице страдальческое выражение, глаза зажмурены, губы приоткрыты. Однако продолжал ровным голосом отсчитывать удары.
Но вскоре остатки самообладания покинули его.
На девятом ударе Илья судорожно выдохнул. Его тело было напряженным, как туго натянутая струна, капли пота стекали по спине. Соло не хотел повредить кожу, он знал, как мерзко щиплют раны, если в них попадает пот. Поэтому он старался не попадать дважды в одно место, равномерно охаживая беззащитную спину, то спускаясь ударами до поясницы, то опуская ремень на плечи. Десять, одиннадцать, двенадцать…
На тринадцатом ударе голос напарника сорвался, и отсчет прозвучал отчаянным стоном. Илью начала бить мелкая дрожь, кулаки сжимались и разжимались, дыхание вырывалось из груди рваными выдохами. Наполеон сделал паузу. Ему самому нужна была передышка. Физически он не устал, но напряжение, царившее в комнате ощутимо давило на плечи. Воздух был тяжелый и настолько густой, что Соло ослабил галстук, чтобы дышать свободнее. Итак, четырнадцать…
На пятнадцатом Илья издал звук, похожий на сдавленный всхлип, дрожь усилилась, кулаки сжались так сильно, что побелели костяшки.
-Осталось немного, всего три, – Соло хотел, чтобы это прозвучало ободряюще, но вышло как-то жалко. Когда его голос успел так охрипнуть?
- Da. Да, – выдохнул Илья и тряхнул головой – Я…
-Я знаю, – с нежностью заверил его Соло.
Смысла говорить не было, и так все понятно. Вина, забота, любовь – все было на поверхности.
Они всегда понимали друг друга с полуслова
Когда на спину Ильи опустился последний, восемнадцатый удар, он пошатнулся и чуть не упал, как будто его перестали держать ноги. Соло выпустил из рук ремень и осторожно обнял напарника за талию, запустил одну руку в его волосы и, прижавшись носом к потному виску, успокаивающе поцеловал ухо. Так они стояли некоторое время, выравнивая дыхание, Наполеон практически чувствовал, как напряжение покидает напарника. Да и его самого тоже.
Покидает их обоих.
-Как ты? – осторожно спросил он Илью. Тот поднял на него взгляд чистых синих глаз и улыбнулся неожиданно тепло.
-Просто замечательно. Пойдем, пообедаем? Я голоден.
Наполеон широко улыбнулся и поцеловал Илью в кончик острого носа.
-Конечно. Я угощаю.
Все же Аустерлиц.

Стол русского загораживала белая ширма с узором из каких-то китайских иероглифов, из-за которой изредка раздавалось невнятное шипение Ильи. Наполеон, разобравший из словесных инсинуаций друга только три слова: «шеф», «дурдом» и «уши», искренне недоумевал по какому поводу произошла столь большая обида на весь мир.
- Илья, - наконец осторожно протянул он – а при чём тут уши, а?
- Наполеон, просто молчи. Об ушах тем более. – отрезали из-за ширмы.
- Ещё чего – молчи. Я вчера весь вечер молчал и сегодня утром два часа. Я поговорить хочу. – в свою очередь несколько обиделся Соло.
- Вот сам с собой и поговори. Ты у нас личность самодостаточная, найдёшь общие темы для разговора. – припечатал Курякин.
- Хорошо. - кивнул Наполеон – Мистер Соло, не находите ли вы, что от нас скрывают нечто очень интересное?
- Ну, разумеется, дорогой Наполеон. Этот русский ёжик напрашивается на допрос с пристрастием. – Соло, ухмыляясь, откинулся на спинку стула.
- Ну так давайте же подойдём наконец и заглянем за ширму. – продолжил он, в ставая со стула.
- О да, это просто великолепная мысль. Но… нас ведь будут потом бить…
- Ну, не стану от вас скрывать, дорогой Наполеон, что такое развитие событий весьма возможно. Но ведь нас нужно будет сначала догнать, а мы с вами бегаем весьма хорошо, на уровне мировых рекордсменов.
- О, ну тогда, мистер Соло, давайте же приступим к самой сладкой части момента. – протянул Наполеон самым сексуальным голосом из своего арсенала, подходя к ширме вплотную.
- Изыди, Нарцисс недогреческий, скромностью не задетый. – прошипел Илья.
- Сейчас, только ласты на носки обую. – не остался в долгу напарник. – Расскажи уже, а то я прямо тут помру от любопытства и буду являться тебе каждую ночь в виде привидения в противогазе и корсете.
- Ты когда совесть раздавали, на дуб повыше лез, чтобы упасть поточнее? – зло съехидничал русский «ёжик».
- А ты, видимо, за дружеским участием не успел, потому что с Эвереста летел? – не заставил себя ждать Соло. – Ну, расскажи, а? Я за тебя все отчёты напишу.
- Ага, одной фразой – «Все вопросы к агенту Курякину». Не буду я тебе ничего рассказывать. Ты – ехидное, увлекающееся и вредное существо.
- А ты злой боевой русский ёжик.
- Не буду я тебе ничего рассказывать дикобраз ты, Амуром расстрелянный.
- А я мадам Грушенко настучу, что тебя у нас плохо кормят. – сладко произнёс Наполеон.
- Ну, что ж сразу-то такие угрозы.- взвился Илья. – Ладно, чудо неугомонное, иди сюда, смотри.
- Я уже тут. – радостно произнёс его лучший друг, заходя за ширму.
- Охх… Боже… - выдохнул он через секунду. – Это… восхитительно…
Соло с истинным наслаждением обозревал обиженную мордочку напарника, над которой, среди чуть взлохмаченных волос, добивающим штрихом торчали два изящных золотистых кошачьих ушка.
- Можно я тебя за ушком почешу? – взмолился Нап, присаживаясь на корточки перед стулом Ильи.- Ну, пожалуйста…
- Хорошо, чеши. – скороговоркой выпалил стремительно краснеющий русский и зажмурился.
Соло благоговейно протянул руку и осторожно почесал за правым ушком, искренне совершенно не заметив под рукой твёрдости ободка, к которому оно было прикреплено.
- Это для задания. – смущённо пробормотал Курякин. – Надо одного биолога завербовать, а он любит нестандартные подходы, вот шеф и …
- Не знаю, как тому биологу, а мне очень нравится такой нестандартный подход. – выдохнул Наполеон.
- Правда? – вновь в секунду сравнялся по цвету со спелым помидором Илья.
- Ага. – энергично закивал Нап – Больше всего на свете.
«Дорогой шеф, я вас обожаю, люблю и преклоняюсь… Я на ваш портрет как на икону молиться буду!» - восторженно думал абсолютно счастливый Соло, умилённо глядя на радостно улыбающегося напарника.